Неточные совпадения
В пустыне, где один Евгений
Мог
оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры;
Бежал он их беседы шумной,
Их разговор благоразумный
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
Конечно, не блистал ни чувством,
Ни поэтическим огнем,
Ни остротою, ни умом,
Ни общежития
искусством;
Но разговор их милых жен
Гораздо меньше был умен.
Как ни низко он
ценил способность понимания
искусства Голенищевым, как ни ничтожно было то справедливое замечание о верности выражения лица Пилата как чиновника, как ни обидно могло бы ему показаться высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда как не говорилось о важнейших, Михайлов был в восхищении от этого замечания.
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не
ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями науки,
искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
Гибкая, сильная, она доказывала это с неутомимостью и усердием фокусника, который еще увлечен своим
искусством и
ценит его само по себе, а не только как средство к жизни.
В его будущем кабинете каждая вещь будет предметом
искусства, настоящего, дорогого
искусства, которое в состоянии
ценить только глубокий знаток и любитель.
Нынче уже мало так пишут, что зависит, может быть, оттого, что стальным пером нельзя достичь такого каллиграфического
искусства, как гусиным, а может быть, и оттого, что нынче меньше стали
ценить один красивый почерк.
Несчастливцев. Характер, братец. Знаешь ты меня: лев ведь я. Подлости не люблю, вот мое несчастие. Со всеми антрепренерами перессорился. Неуважение, братец, интриги;
искусства не
ценят, всё копеечники. Хочу у вас, на севере, счастья попробовать.
Само же европейское имя Дмитревского, видимо, ничего не говорило ротмистру. Большевики
ценили крупных деятелей науки и
искусства, относились к ним подчеркнуто бережно. Здесь же Дмитревский был только тайный советник.
О тебе же, мой земной друг, я слыхал, что ты умен, довольно честен, в меру недоверчив, чуток к вопросам вечного
искусства и настолько скверно играешь и лжешь сам, что способен высоко
оценить чужую игру: ведь неспроста у тебя столько великих!
Собственно говоря, Миклаков не признавал за женщиной ни права на большой ум, ни права на высокие творческие способности в
искусствах, а потому больше всего
ценил в них сердечную нежность и целомудрие.
Нароков. Александра Николавна! Первый бокал за ваш талант! Я горжусь тем, что первый заметил его. Да и кому ж здесь, кроме меня, заметить и
оценить дарование! Разве здесь понимают
искусство? Разве здесь
искусство нужно? Разве здесь… о, проклятие!
— Да… профессор, — мы тоже
ценим науку, — говорил Крестовоздвиженский своим грубовато-искренним голосом, — но мы не забываем, что в то время, как интеллигенция красуется на солнце, там, где-нибудь в глубине шахт, роются люди… Вот именно, как говорит Некрасов: предоставив почтительно нам погружаться в
искусства, в науки…
Не говорим уже о том, что явления жизни каждому приходится
оценивать самому, потому что для каждого отдельного человека жизнь представляет особенные явления, которых не видят другие, над которыми поэтому не произносит приговора целое общество, а произведения
искусства оценены общим судом.
Точно так же и с приговором эстетики о созданиях природы и
искусства: малейший, истинный или мнимый, недостаток в произведении природы — и эстетика толкует об этом недостатке, шокируется им, готова забывать о всех достоинствах, о всех красотах: стоит ли
ценить их, в самом деле, когда они явились без всякого усилия!
Красота и величие действительной жизни редко являются нам патентованными, а про что не трубит молва, то немногие в состоянии заметить и
оценить; явления действительности — золотой слиток без клейма: очень многие откажутся уже по этому одному взять его, очень многие не отличат от куска меди; произведение
искусства — банковый билет, в котором очень мало внутренней ценности, но за условную ценность которого ручается все общество, которым поэтому дорожит всякий и относительно которого немногие даже сознают ясно, что вся его ценность заимствована только от того, что он представитель золотого куска.
Красота действительности — ничто пред красотою
искусства!» Но восторг пристрастен; он дает больше, нежели может дать справедливость: мы
ценим трудность — это прекрасно; но не должно забывать и существенного, внутреннего достоинства, которое независимо от степени трудности; мы делаемся решительно несправедливыми, когда трудность исполнения предпочитаем достоинству исполнения.
— Господи! — шепчу я. — Отче Николае Чудотворче, умоли за меня, грешницу, Творца нашего, да поможет Он мне! Не для радостей, не для удовольствия пришла я на сцену, а чтобы мальчика, ребенка моего, поднять на ноги, работать наравне с мужем и на свой труд воспитывать сына и, если еще возможно, создать себе хотя маленькое имя на поприще
искусства, которое я обожаю… Ты видишь все. Сделай же, чтобы люди поняли и
оценили меня…
И мы знаем, что сама императрица высоко
ценила свое
искусство и «Записки о русской истории» считала одною из заслуг своих для русского просвещения.
Художник будто спал где-то в каком-то заколдованном царстве и не заметил, Что в
искусстве уже началось живое веяние, и здравый ум просвещенного человека отказывается высоко
ценить художественные произведения, ласкающие одно зрение, не имеющие возвышающей или порицающей идеи.
Карташевский даже и не читал его; но я надеялся, что он может и должен вполне
оценить Гоголя, потому что в молодости, когда он был еще моим воспитателем, он страстно любил «Дон Кихота», обожал Шекспира и Гомера и первый развил в моей душе любовь к
искусству.
Он говорил о моем семействе, которое вполне понимал и
ценил; особенно о моем Константине, которого нетерпеливо желал перенести из отвлеченного мира мысли в мир
искусства, куда, несмотря на философское направление, влекло его призвание.
Шушерин, может быть, оттого что был предупрежден мною,
оценил сразу по достоинству славную актрису; он говорил: «Удивляюсь, благоговею, преклоняюсь перед ее
искусством, но не слышу души».
Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом один звук голоса Анны Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и Анна Михайловна отворила ему дверь. На лице Анны Михайловны было гордое выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для того, чтоб она могла
оценить его
искусство.